Кана пишет маслом цветы за шторами своей комнаты. Солнечный свет, проходя сквозь вышитые занавески, окрашивается их цветами и рассыпается бликами по холстам на стенах.
Арес, это уменьшительное от её имени, блистает в спорте и иногда ввязывается в драки с мальчишками. Она обожает одним прыжком выскакивать из окна своей комнаты, проскальзывать по крыше крыльца и приземляться прямо на улицу.
Каждое утро она заходит за Каной. Когда она нажимает на дверной звонок, его мелодия щекочет ей слух только потому, что это прелюдия к нежному голосу, который она обожает:
—Охаё! —приветствует её Кана.
—О-ха-ё! —откликается она, смеясь на каждом слоге.
По дороге в школу Кана играет, скачет по тротуарным плиткам, перепрыгивая через одну. Арес отваживается на такие кульбиты, что прохожие замирают.
На середине спуска они останавливаются. Одна делает балетный поворот в арабеске, другая встаёт в стойку бейсболистки, готовой отбивать мяч.
—Мы выглядим нелепо —говорит Кана.
—Совершенно нелепо. У тебя шея набок!
Кана поправляет подруге галстук; Арес расправляет лацканы её пиджака и слегка щипает тонкую прядку чёлки, которая дугой нависает над лбом, будто сердится.
Весной, когда вовремя ханами лепестки сакуры притворяются снегом, девочки собирают их в ладони и бросают друг в друга, украшая песочные пряди волос Каны и отскакивая от конского хвоста Арес, которая отмахивается от них изящными S-образными взмахами в воздухе.
В поезде они шлёпают ладонями по стёклам, делясь забавными идеями и сокровенными желаниями, водят подушечками пальцев по стеклу, когда идёт дождь, и бросают друг другу вызов сделать балетные па под серьёзными взглядами пассажиров.
В школе они не расстаются, а ребята уже знают вкус кулаков Арес.
Когда опускается ночь, Кана прощается с подругой у двери своего тихого дома, где, кажется, цветов больше, чем атомов водорода.
Утром: ещё больше объятий, радостных прыжков, сбившихся набок галстуков, шлепков по стёклам вагонных окон, лепестков сакуры, запутавшихся в волосах, и тонкий аромат Каны, который будто берёт за руку цветущие камелии.
—Ты сегодня так мило выглядишь! —говорит Арис, поправляя ей галстук, затем слегка тянет за пиджак, выравнивая его, и игриво щиплет дугу её чёлки.
—После уроков у меня свидание…
—Как это свидание?! —её голос, бодрый и взъерошенный, словно морские волны, бьющиеся о скалы, тает, как отступающий прибой—. С кем?
—С тем парнем, который мне нравится, ты же знаешь.
—Нет… не знала, что тебе кто-то нравится. Кто он?
—Тот, с занятий по китайскому.
—Вот как… —она делает паузу, уставившись в пол—. Хочешь, я пойду с тобой?
—Что? Даже не вздумай!
Когда занятия заканчиваются и Арис прощается с Каной у школы, она не может перестать думать о её волосах, усыпанных лепестками сакуры, и вдруг о чьей-то руке, неожиданно сжимающей её ладонь. Идя за ней, она чувствует, как сердце срывается в бешеный галоп под тонкой тканью, прикрывающей её грудь.
В кофейне в самом центре города Кана заказывает клубничное мороженое со сливками, а высокий спортивный парень с уверенным взглядом шоколадное с изюмом и ромом.
—Ну конечно, шоколад с ромом, как у всяких извращенцев… — бормочет Арис, раскачиваясь у витринного окна кафе и теребя занавеску, за которой прячется.
Кана чувствует за спиной недоброе присутствие, и любопытные глаза Арис тут же исчезают в тот самый момент, когда Кана оборачивается.
Их взгляды гоняются друг за другом, иногда встречаются, и тогда Кана вспыхивает, размахивает руками и бешено жестикулирует, пытаясь знаками выгнать подругу оттуда.
Кана так нервничает, что ударяется коленом о стол, и тогда парень повышает голос:
— Знаешь, как по-китайски будет «я тебя люблю»?
— Что?
— Я тебя люблю.
— Уже?!
— Нет, я про китайский.
— По-китайски — что?
— «Я тебя люблю».
— Простите?
Она обмахивает лицо ладонью, рот у неё распахнут в такой гримасе, что рядом стоящий ребёнок с ужасом вцепляется в мамину руку.
— Так быстро?
— Я хотел сказать, что по-китайски это «我愛你».
Арис теряет равновесие, срывает штору и плашмя падает прямо на поднос с малиновым мороженым, который несёт официантка.
Её лицо превращается в безумную фреску в духе вычурного кубизма. Захлёбываясь дыханием, она бросается к Кане, обхватывает обеими ладонями её раскрасневшиеся щёки, и малиновое мороженое размазывается у Каны по губам.
От испуга парень роняет стакан с шоколадным мороженым.
На липком полу официантка, застывшая с открытым ртом и по-прежнему держащая поднос с малиновым мороженым, на котором в центре отчётливо проступает огромный нос, поскальзывается и запускает поднос в воздух, словно отмечает триумфальную победу на Олимпийских играх.
Одна женщина снимает происходящее на телефон, её сын смеётся и хлопает в ладоши, старушка у стойки неодобрительно фыркает; по другую сторону прилавка маэстро-мороженщик хмурится, и его глаза сужаются до двух узких щёлочек под адскими бровями.
— Сумимасэн! Сумимасэн! — умоляет Кана, низко кланяясь со сложенными ладонями и глазами, полными слёз.
— Сматываемся отсюда!
Кана покорно позволяет подруге утащить себя. Они несутся по серым улицам, усыпанным пятнами света от светофоров, пока у них совсем не кончается дыхание.
Когда они, обессиленные, валятся на траву в парке, Кана спрашивает:
—Да что с тобой вообще происходит?! Что это всё сейчас было?!
Арис отвечает не сразу ровно столько, сколько нужно лепестку, чтобы, покачиваясь на ветру, коснуться земли:
—Во ай ни.
