Когда над Гонконгом наступает синий час, небо гаснет, по воздуху поднимаются запахи острого жареного мяса и экзотических специй, звёзды растворяются в тёплом мареве, золотым светом загораются улицы; и у подножия хаотичных зданий, набитых машинами, словно ульи, полные ходов и нор, течёт алая река праздника, и раздаётся небесный перезвон неоновых огней.
Сердце города, Коулун-Сити, бьётся, распираемое кипучей жизнью, с весёлыми голосами и другими, полными ярости, с резкими гудками, которые, высоко в громаде жилого блока «Чек Бо Хаус», сливаются в глухой шум, почти в шероховатую музыку, убаюкивающую измученного Го Чжао Вуна. Он ложится, вспоминая смеющийся взгляд Шуй Цэй, всего несколько минут назад махнувшей ему на прощание, лёгкое движение кисти, в котором лебединая грация пальцев сочеталась с обольщением цветущей вишни на блестящих ногтях… И в который раз подряд он прячется под одеяло, так и не набравшись смелости сказать ей до того как её чёрные волосы скроются за дверью соседней квартиры, что его сердце бьётся ради неё.

Анхро
Такси, которым он управляет, заново собранное из новых деталей, заставило его забыть о смертельной аварии, оборвавшей его жизнь. Тем не менее он всё так же отвозит безликих людей в бесплодное, опустошённое место.
Его руки дрожат на руле. Холод неизменно обвивает тени, что поднимаются на заднее сиденье.
Когда последний рейс заканчивается, он загоняет такси в центральный гараж.
Отдаёт бригадиру горсть золотых пенсов и выпивает стакан в баре.
—Вид у тебя подавленный —говорит голос, лишённый всякого обаяния.
—За здоровье.
И он топит своё одиночество в грёзах о следующей смене, где такси ждёт его в ночной тьме, которая не кончается.

Кана пишет маслом цветы за шторами своей комнаты. Солнечный свет, проходя сквозь вышитые занавески, окрашивается их цветами и рассыпается бликами по холстам на стенах.
Арес, это уменьшительное от её имени, блистает в спорте и иногда ввязывается в драки с мальчишками. Она обожает одним прыжком выскакивать из окна своей комнаты, проскальзывать по крыше крыльца и приземляться прямо на улицу.
Каждое утро она заходит за Каной. Когда она нажимает на дверной звонок, его мелодия щекочет ей слух только потому, что это прелюдия к нежному голосу, который она обожает:
—Охаё! —приветствует её Кана.
—О-ха-ё! —откликается она, смеясь на каждом слоге.