Когда над Гонконгом наступает синий час, небо гаснет, по воздуху поднимаются запахи острого жареного мяса и экзотических специй, звёзды растворяются в тёплом мареве, золотым светом загораются улицы; и у подножия хаотичных зданий, набитых машинами, словно ульи, полные ходов и нор, течёт алая река праздника, и раздаётся небесный перезвон неоновых огней.
Сердце города, Коулун-Сити, бьётся, распираемое кипучей жизнью, с весёлыми голосами и другими, полными ярости, с резкими гудками, которые, высоко в громаде жилого блока «Чек Бо Хаус», сливаются в глухой шум, почти в шероховатую музыку, убаюкивающую измученного Го Чжао Вуна. Он ложится, вспоминая смеющийся взгляд Шуй Цэй, всего несколько минут назад махнувшей ему на прощание, лёгкое движение кисти, в котором лебединая грация пальцев сочеталась с обольщением цветущей вишни на блестящих ногтях… И в который раз подряд он прячется под одеяло, так и не набравшись смелости сказать ей до того как её чёрные волосы скроются за дверью соседней квартиры, что его сердце бьётся ради неё.
Го закрывает глаза, и в его дремлющем сознании Шуй уже не та маленькая девочка, которая смеялась до истерики и щеголяла, как королева, каждый раз, когда забивала гол, играя в мяч. Она больше не хрупкая, гибкая подросток, ослеплявшая всех на танцполе и бывшая гордостью школьной гимнастической команды.
Он вновь вспоминает те времена, когда выкрутасы Шуй в юношеских ритмических танцах чаровали его, а вид её головокружительных переворотов на опорном прыжке выжимал слёзы из плотно сжатых век.
Узоры, которые рисовала в воздухе её лента, и её лёгкий, плавный танец возвращаются в память Го нетронутыми, как и серпантинные спирали, колыхавшиеся вокруг неё, юбка, подпрыгивающая на упругих ягодицах, и мгновения, когда волны ткани рубашки обрисовывали тугую грудь; всё это он прокручивает заново, будто безупречно записанную плёнку, и снова отматывает к началу.
Эти узоры кружат и кружат, завихряют воздух, и смятение начинает наполнять сон Го, который понемногу проваливается в мрачный кошмар.
Среди пепла, что парит и расползается вокруг следов Шуй Цэй, чудовищное создание пожирает обугленную жизнь, рушит стены, почерневшие и пропитанные углём, и взрывает потемневшие стёкла.
Растянувшись на полу, Шуй Цэй видит, как её безупречная снежная кожа покрывается кровью бесконечных порезов. Ужас на её лице порождает такую муку, что Го Чжао Вуна, мечущегося в раскалённых простынях, начинает трясти. Жар поднимается из-под кровати, стены начинают потрескивать, и где-то высоко в чёрном небе с треском разлетается стекло.
Когда он распахивает глаза и чувствует, как бешено колотится грудь, пламя уже пляшет по стене, которая граничит с квартирой его вечной подруги. Паника почти заглушает боль, но Го не в силах подавить свои стонущие выдохи.
Он перекатывается в сторону и падает на пол, кожа покрывается вздувшимися волдырями, горло сводит от ядовитого жара, и из лёгких вырывается удушливый дым.
Он хватается за пылающий стул, ноги подгибаются, когда он поднимается, и его обожжённые глаза видят среди нарождающегося огня лишь шаткие тени.
Он бросается к двери, и ему вспоминается улыбка Шуй, улыбка, никогда не терявшая ни своей прелести, ни искренности, даже в самые тяжёлые моменты её жизни, когда её выгнали из гимнастической сборной.
Он столько раз представлял её на кровати… её щедрые округлости, сочетающиеся с узорами цветка лотоса, и робкое желание дарить ласки; поразительный тяжёлый объём её груди, едва касающейся простыней под широким ночным платьем, и нежная похоть, подарившая ему столькие грёзы. Но теперь он вдруг не решается больше её так воображать.
Он с силой отшвыривает дверь своего крошечного жилья и босыми ногами разбрасывает трещащие доски, загромождающие проход. Всё тело трясёт, приступы дурноты поднимаются по обжигающей груди, и один зуб скрипит от напряжения стиснутой челюсти.
Мимо него вся в огне, прорывается какая-то фигура. Но сводят его с ума не крики ведь вид человека, горящего заживо, не осмелишься себе представить даже во сне, а запах протухшего жаркого, выворачивающий желудок наизнанку.
Первое, что ищет Го в клубящейся гарью, лестницу, нащупывая её в отчаянии в сероватой мгле.
Под завалами и перегородками, в чреве которых тлеют маленькие ада, вопли не умолкают.
Он продирается по коридору, разбрасывая витки дыма беспорядочными взмахами рук, после падения ему удаётся нащупать перила; он спускается на одну ступень, вторую, третью, пятую. Спотыкается, снова хватается и оглядывается: языки пламени жадно взмывают вверх, сердце вырывается из груди при одной только мысли о ней, и он вспоминает чудовище из сна.
— Быстрее! Вниз, вниз! —кричит снизу сосед—. Спасайся!
У подножия лестницы какой-то старик протягивает ему руку.
Но Го мотает головой и крепко зажмуривает глаза. Он разворачивается и вновь поднимается наверх, в огонь, который танцует с ужасающей красотой образа Шуй в гимнастическом купальнике, тем летом девяносто второго, когда он стоял на коленях перед телевизором, словно воздавая почести величайшему из божеств, уже зная, что будет любить её всегда.
Он обрушивается на дверь квартиры Шуй доской, которая сдирает кожу с его ладоней; в его голове тот самый телевизор девяносто второго года взрывается, всё вокруг вспыхивает пламенем, и, движимый отчаянием, он врывается внутрь, зная, что, по крайней мере, больше не будет каждую ночь корить себя за то, что так и не сказал ей: если он ещё дышит, то только благодаря ей.
Он шатаясь движется по квартире, о которой всегда мечтал как о своём убежище. Ударяется плечом о стену, потом о противоположную. Жгучая боль пронзает колено, ноги подкашиваются, и он падает. Вонзает ногти в занозистое дерево и обугленные остатки ковра и заставляет себя ползти сквозь пламя, которое жрёт его плоть и питается воздухом, уже сбежавшим отсюда.
Пол вокруг него распадается, проваливаясь в зияющую чёрную дыру, пробивающую другие этажи этажи ничейные и этажи мёртвых, и повсюду Го видит обугленные трупы, корчащиеся в позах, оставляющих борозды в сознании.
Тогда потолок отвечает хрустом, агония разрывает дерево и бетон, смерть хлещет по Го сверху; тяжёлый удар в спину лишает его возможности пошевелиться, и когда на него обрушивается целая тонна обломков, крепкие руки хватают его под мышки и вытаскивают прочь.
Лицо Шуй Цэй вычерчено светом ночи в проёме окна: её измученные глаза, полные слёз; дрожащие губы, изгибающиеся в линии, которая пытается сложиться в слова; и её широкое, почти необъятное тело единственный дом, о котором он когда-либо мечтал.
—Почему? —с трудом выговаривает Шуй, сиплым голосом—. Почему ты не убежал?
И под клубящимися тучами чёрного дыма Го разражается рыданиями.
В золотых реках города, среди песен казино, которые приносит ветер, ревут моторы и включаются сирены, едва слышные здесь, но мечущие в ночь свои обещания.
Вместе, словно заключая мир в объятие, стоя перед распахнутым окном, Го наконец осмеливается произнести слова, которые так долго скрывал, — до тех пор, пока боль не берёт верх над его грудью и дыхание не иссякает под яростью трескучих языков пламени, под крики о помощи и вой сирен, взмывающий откуда-то внизу, с сотен метров высоты этих серых колоссов бетона и дерева.
Го и Шуй смотрят друг другу в глаза.
Лишённые всякой надежды, они больше не знают страха.
В объятиях женщины, которую он любит, Го не колеблется.
— Не бойся, любовь моя, — просит он, со счастливой улыбкой. — Я научу тебя летать.
Шуй кивает. Слёзы мгновенно испаряются на её покрасневшей коже.
И с лестницы, поднимающейся вверх сквозь ад чёрного дыма, пожарный видит их тела — словно двух воздушных змеев, привязанных к одной судьбе.
